Исповедь Владимира Рудзика
Бывший командир авианосца «Адмирал флота Горшков» капитан 1 ранга, а ныне заключенный рассказывает о причинах, которые привели к трагедии на корабле
Тяжелый авианесущий крейсер (ТАКР) «Адмирал флота Советского Союза Горшков» мог стать гордостью российских военных моряков, а стал их бедой. Вступив в боевой строй в январе 1987 года, авианосец большую часть своей службы из-за конструктивных и производственных недоработок проводит на ремонтном заводе. Там 1 февраля 1994 года на корабле и произошла трагедия.
Во время плановой проверки главной энергетической установки крейсера прорвало сгнивший паропровод, и семь матросов, арестованных в корабельном карцере за дисциплинарные проступки, погибли в клубах перегретого пара. Военный суд Северного флота признал виновным за эту трагедию командира авианосца капитана 1 ранга Владимира Рудзика. На основании статьи 260 п. «б» УК РСФСР «за превышение и бездействие власти, совершенных из личной заинтересованности и повлекших тяжкие последствия», он приговорен к 5 годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима.
О трагическом случае на авианосце и о суде над его командиром «Известия» рассказали 22 июня 1995 года в 113-м номере газеты. На днях бывший командир ТАКР «Адмирал флота Горшков», а ныне заключенный Владимир Рудзик прислал в редакцию письмо-исповедь. Оно очень большое — почти 60 машинописных страниц. Мы печатаем только часть его, но и она наглядно показывает ту обстановку на флоте, которая не могла не привести к трагедии.
«…Видит Бог и души погибших моряков, что моей вины в их смерти нет. Я прибыл на авианосец в январе 1993 года, как раз на Рождество, даже не успев сдать дела на БПК „Адмирал Юмашев“, которым командовал несколько лет. Командир соединения контр-адмирал В.Доброскоченко сказал, что развитие событий на крейсере требуют моего немедленного вмешательства и присутствия на этом корабле. По совещаниям в штабе эскадры знал, что обстановка на „Горшкове“ — хуже некуда. Здесь было все -происшествия, преступления.^ гибель моряков, судимости, пожары, воровство и, конечно, пьянство. За 1992 год совершено 21 преступление, осуждено 10 человек, погибло двое и зафиксировано 77 грубых проступков (самовольные отлучки, нарушение уставных взаимоотношений между матросами и старшинами — издевательство над людьми и мордобой), а также употребление спиртных напитков, токсических и наркотических средств. Сколько осталось „незафиксированных“, скрытых от командования происшествий и преступлений, никто не знал.
Так было заведено. Никто из командиров не любит «выносить сор из избы», потому что во всех происшествиях будешь виноват только ты один, самый незащищенный на корабле человек. Ни семья, ни школа, ни улица, ни общество, где 18 лет росли и воспитывались твои непутевые подчиненные, а ты, который получил их такими, какие они уже есть. И часто командиры, когда нарыв скрывать нет уже никаком возможности, всеми путями добивались перевода таких недисциплинированных моряков на другой корабль. Особенно если им предстояло идти в океан, на выполнение боевой задачи. На «Горшкове» собрались таких с пол-экипажа, тем более что авианосец год стоял в заводском ремонте и никуда не ходил. Пятеро из семи погибших — тоже были переведены к нам по этой причине.
Принимать дела на авианосце мне оказалось не у кого. Врио командира капитан 2 ранга Ю.Пискунович, обидевшись, что командиром назначили не его, уехал к себе на родину, в Белоруссию. Но главная трудность была в другом. Я никак не мог понять, сколько же действительно человек на корабле и каково реальное состояние его материальной части, вооружения и ремонта. За семь суток с короткими перерывами на прием пищи и сон мне лично удалось проверить все помещения и боевые посты, а их на крейсере около 3000, протяженность коридоров 20 километров и 10 километров вертикальных сходов.
Оказалось, что вопреки официальным документам большинство материальной части разломано и разграблено, некоторые неработающие механизмы даже не заявлены в ремонтных ведомостях, хотя деньги, выделенные на такую работу, уже давно заводом израсходованы. Ремонт силами личного состава вообще не производился, даже планов таких не было, хотя места для приложения сил хватало. И тысяча человек не только бездельничала, но и продолжала разрушать то, что сохранилось и уже было отремонтировано.
Так, из 47 душевых и бытовых устройств работали единицы (многие трубопроводы просто сгнили). Из 320 кают более ста разломаны и полностью разворованы. После пожара в кормовом котельно-машинном отделении, случившегося на крейсере за год до постановки его в завод, оружие и технические средства управления им оказались не только разворованными, но даже и неотремон-тированными. Проверить их работу под напряжением не представлялось возможным, так как огонь уничтожил несколько сот километров кабелей, предназначенных для боевого управления. И надо было как-то выходить из создавшегося положения, дополнительно дозаявлять новую работу, на что техническое управление Северного флота деньги выделяло с очень большой неохотой, все средства уходили на главный корабль — ТАКР «Адмирал флота Николай Кузнецов», где тоже была масса недоработок.
Но еще хуже обстояли дела с личным составом. Только через две недели, когда убедился, что от меня по разным причинам скрывают правду, я вынужден был собрать всех офицеров и мичманов со всей имеющейся документацией в офицерском салоне и продержать некоторых из них там несколько суток подряд с перерывами на сон, чтобы установить истинное положение дел. Выяснилось, что на корабле незаконно отсутствуют 38 матросов и старшин. Я и по сей день не уверен, что все они — дезертиры, что среди них нет убитых и пропавших без вести.
Несколько десятков офицеров и мичманов, включая и старший командный состав авианосца, не прибывали на корабль месяцами, а некоторые и годами, забыв о том, что находятся в составе ВМФ России и по всем законам должны укреплять боеготовность корабля и защищать Родину. Для меня это было дико. Я ругал себя, что дал согласие возглавить такой экипаж, что после 10 командирских лет не стал искать спокойное местечко на берегу, как делали многие мои коллеги, хотя и понимал, что отдыха у меня на «Горшкове» не будет. Меня послали сюда работать. Работать, как каторжного.
Изучая личный состав корабля, выяснил, что три четверти его состава — военнослужащие одного призыва. Есть большие группы моряков, призванных из одного города, области. Например, более 400 человек приехали на авианосец из Татарии. У них образовался свой земляческий клан. Кроме того, я узнал, что 32 процента моих подчиненных, как говорят, склонны к употреблению спиртных напитков, 17 процентов увлекались «на гражданке» токсикоманией и наркоманией. Во время ночного обхода крейсера можно было обнаружить несколько человек в стадии глубокого алкогольного опьянения. И к этому многие привыкли.
Далеко не каждый офицер или мичман осмеливался после отбоя спуститься в низы, ниже 2-й или 3-й палубы, так как это было крайне опасно для жизни и здоровья. Регулярно, по 2-3 раза в неделю, в основном по ночам, приходилось вызывать «скорую помощь» и увозить в госпиталь избитых до синевы в пьяных драках матросов. Но это все были «цветочки».
Как мне рассказал в доверительной беседе один из моряков, который пришел на корабль за год до меня, на крейсере имелась вторая гербовая печать. (Одна, как и положено, — у командира, вторая — подпольная, хотя ничем и не отличающаяся от оригинала). Этой «печатью» заверялись нелегальные служебные характеристики, которые писали сами на себя недисциплинированные матросы (стоило это в 1991 году 3 рубля, в 1992-м — уже 20-30), командировочные предписания с разрешением носить гражданскую одежду (некоторые из моих матросов с такими «удостоверениями» по году жили в самых комфортабельных номерах мурманской гостиницы «Арктика») и даже приказы об увольнении в запас и военные билеты.
Об этом я узнал, делая запросы в прокуратуру и военкомат по месту жительства своих 38 пропавших без вести матросов. Оказалось, некоторые из них за полгода до положенного срока, прослышав, что командиром «Горшкова» назначают Ридзика, быстренько «уволились в запас». Из военкоматов мне прислали ксерокопии их военных билетов и карточек воинского учета, заверенных гербовой печатью. Там все честь по чести: уволен такого-то числа, такой-то номер приказа. Но на корабле оригиналов таких документов не было. Это могут засвидетельствовать капитан 2 ранга Григорович и капитан 3 ранга Ратушняк.
Но и это не все. Хуже всего то, что власть на корабле принадлежала не офицерам, а преступным группировкам. На «Горшкове» даже ходила пословица: «До 23.00 (отбоя) — время командира, потом — наше». «Годки», военнослужащие старших призывов, издевались над молодыми страшно. Мало того, что их били за любую провинность или «неуважение» к «старикам», но и просто ни за что. Били жестоко, профессионально, так, чтобы не оставалось синяков (через мокрую простыню, в живот, по печени, по шее или пинали ногами ниже пояса). Особенно, когда «годки» напивались.
Молодежь поднимали ночью, обвешивали огнетушителями (вес каждого — 8 кг) и заставляли бегать по трапу вверх-вниз (длина трапа 3-4 метра, угол наклона 35-45 градусов). Мне рассказывали, как за год до моего назначения командиром «Горшкова» довели до самоубийства матроса Диму. Он был боксером и не давал себя в обиду. Тогда его стали избивать по 5-7 человек одновременно. Делалось это так часто и изощренно, что парень не выдержал издевательств и повесился в носовой бане. Через несколько месяцев после него еще один матрос повесился в кормовом отсеке — его били молотком по голове.
Мне по прибытии на корабль тоже пришлось увольнять в запас по состоянию здоровья, с травмами или психическими отклонениями более 10 человек. Все они получили телесные и душевные увечья от так называемых «неуставных взаимоотношений».
Большинство офицеров не обращало внимания на подобное положение вещей. Себе дороже. Мало того, что после принятых к нарушителю мер дисциплинарного воздействия можно было обнаружить свою каюту взломанной и полностью обчищенной от всех личных вещей, но и оказаться «подключенным на рэкетирский счетчик». Во время проверок кают офицеров-летчиков (их тогда на крейсере не было) мы обнаружили список должников (указаны фамилии и суммы «долга», ниже 200-300 тысяч он не опускался. Оклад командира авианосца тогда составлял чуть меньше 100 тысяч). Осенью 1992 года увольнялись в запас матросы, на руках у которых было по 400-600 тысяч рублей. Денежное содержание офицера тогда составляло 30-50 тысяч в зависимости от звания и должности.
Часто принципиальным, добросовестным офицерам звонили в каюту или подбрасывали подметные письма с указанием их домашних адресов, маршрутов, которыми пользуются по дороге в школу дети, с распорядком дня их жен, матерей и настойчивой «просьбой» позаботиться о благополучии родных и близких. Знаю, такой психологический пресс способен выдержать далеко не каждый. Но на корабле все же оставались люди, которые не поддавались подобному изощренному давлению. Мне тоже не раз звонили и в каюту, и на квартиру, угрожая тем же самым, в том числе и поджогом автомобиля. Но и я не собирался сдаваться.
Правда, надеяться на помощь вышестоящих начальников не приходилось. Мои рапорты, поданные на имя начальника штаба флота через начальника штаба соединения, к сожалению, ничего не изменили. Не помогло и привлечение к уголовной ответственности 7 матросов. Мало что дали и письма, которые я писал родителям некоторых моряков. В том числе и матери одного из погибших — Андрея Жирякова. Говорят, о мертвых — только хорошее или ничего. Но мама его знает: ни увещевания, ни уговоры, ни строгие предупреждения на ее сына не действовали. Он пьянствовал, ходил в самовольные отлучки, угрожал офицерам, что, как только уволится в запас, найдет каждого и с каждым поквитается.
Накануне Нового, 1994 года Андрей вместе с двумя своими дружками ушел в самовольную отлучку по швартовым тросам, сброшенным на причал с юта (кормовой надстройки.- В.Л.). Задержать эту хмельную «троицу» удалось только в городе через несколько суток. Выяснилось: отпустил Жирякова в «самоволку» мичман Сергей Федосов, тот самый, который должен был нести вахту у карцера в трагический день 1 февраля и который оттуда тоже по необъяснимым причинам исчез.
Я не собираюсь оправдываться, но скажите, как можно было воздействовать на подобных моряков, как воспитывать? Ведь подчиненных не приходится выбирать, руководишь теми, кого присылают. Но строгое предупреждение, выговор, не-увольнение на берег воспринимаются такими с насмешкой. Арест объявить им невозможно. В гарнизоне Роста, где расположен судоремонтный завод, полтора года не работает гауптвахта. На другую «губу» отправить нельзя — не положено. Что делать?
Правда, кое-какие меры мне удалось предпринять. Говорить, что ничего не получалось, было бы неправильно. Большинство людей на авианосце добросовестно выполняло свой воинский долг. Нам удалось сделать многое, в том числе и по вопросам ремонта. Корабль «задышал», как выразился командир соединения. Удалось наладить быт людей, у которых раньше месяцами не меняли простыни, и они завшивели от грязи, свести практически на нет и воровство продуктов питания.
Хлеб раньше с крейсера пропадал сотнями булок, и потом его продавали матросам в 2-3 раза дороже его стоимости. Сахар со склада утаскивали мешками. Однажды за ночь с него исчезло 140 ящиков с тушенкой и сгущенкой. Для того чтобы перенести такое количество груза, нужен ударный многочасовой труд десятков людей и технических средств, в том числе и грузовых лифтов. Но, как оказалось, дежурно-вахтенная служба, а в нее каждые сутки выделяется более 200 моряков, ничего этого «не заметила».
Прекратили мы «подпольную торговлю» сигаретами и обмундированием, которое тоже разворовывалось. Открыли корабельный ларек и навели порядок с приемом пищи, осуществляли строгий контроль за ее приготовлением, раздачей (всем поровну) и самим процессом питания. Добились, чтобы в столовую ходили все до единого. Кажется, мелочь. Но если знать, что в некоторых боевых частях матросы боялись появляться в столовой и сутками голодали, потому что у них все отнимали «годки», поймешь, что стоит за этой «мелочью». Это надо не только знать, но и пережить. Откуда брались эти «волчьи законы», я до сих пор не пойму — офицеры жить по ним не учили.
Одного мы не сумели прекратить, несмотря на все принимаемые меры, — пьянства, воровства, избиения и унижения людей. Только за январь 1994 года было совершено 18 грубых нарушений воинской дисциплины. Более того, в ответ на меры командирского воздействия пьянствующая братва начала выводить из строя отремонтированную материальную часть корабля, даже затопляла служебные помещения, в том числе и энергоотсеки. К чему это могло привести, говорить не хочется.
Но знал бы я, где упадешь… Накануне 1994 года на крейсере побывал командир соединения. Я спросил его: куда девать военнослужащих, находившихся в нетрезвом состоянии и не выполняющих приказы офицеров? Он ответил: вы — командир и имеете право использовать для этого любое помещение, где разрешено проживание личного состава. Более того, в соответствии со ст. 8 и 9 Дисциплинарного устава Вооруженных сил РФ вы обязаны их изолировать с выставлением охраны. Это распоряжение контр-адмирал Доброскоченко подтвердил и на суде.
Я поручил помощнику командира корабля капитану 3 ранга А.Заяц подготовить помещение карцера и караульного помещения, оборудовать их всем необходимым, включая телефонную связь с рубкой дежурного офицера и сигнализацией. Старпому было приказано подготовить необходимую документацию — приказ, инструкцию и книгу временно задержанных, находящихся в нетрезвом состоянии. Но оказалось, как было сказано на суде, что все это я сделал не по закону и тем «злоупотребил властью».
А между тем людей, посаженных в карцер за грубые нарушения дисциплины, даже во время чрезвычайного происшествия можно было спасти. Если бы все, кому положено, — вахтенный мичман Сергей Федосов, дежурный по кораблю капитан 2 ранга Виктор Никитин, старший помощник командира капитан 2 ранга Андрей Доценко и другие действовали, как того требуют уставы и корабельные инструкции. Но осудить за это мичмана или дежурного офицера — не звучит. А посадить на скамью подсудимых капитана 1 ранга, командира авианосца, которого в момент трагедии даже не было на крейсере (не знаю, по какой причине Бог именно на это время убрал меня с корабля), — это да. Это событие. Можно даже заткнуть рот общественности, показать, что перед законом у нас все равны. Так я стал «стрелочником», так бесславно закончил, скитаясь по гарнизонам, морям и океанам, свои 27 лет службы по защите Отечества, а мои сыновья стали сыновьями преступника.
Гибель людей — огромное горе для всех — их родных, близких, для всего экипажа. Но, видит Бог, на мне за это вины нет. Я готов отдать свою жизнь, если бы только можно было их воскресить. Знаю, рано или поздно, истина все же восторжествует. Но неужели же главный урок, который вынесут флотские офицеры, да и не только они, из трагедии, разыгравшейся на «Горшкове», будет в том, что виноват всегда тот, кто работает…».
Тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал флота Горшков» все еще стоит в ремонте, конца которому не видно. Идут разговоры, что его продадут Индии или отправят на металлолом, хотя командование Северного флота категорически противится таким решениям. Оно старается вернуть корабль в строй, чтобы вместе с последним авианосцем России «Адмиралом флота Николаем Кузнецовым» он укреплял безопасность наших океанских рубежей. Мы публикуем письмо-исповедь бывшего командира «Горшкова» не для того, чтобы защитить его честь и достоинство. Это задача суда. Кстати, недавно Военная коллегия Верховного суда России отклонила кассационную жалобу Владимира Рудзика и его адвокатов на приговор военного суда Северного флота и оставила его без изменения. Более того, она направила в военную прокуратуру представление о возбуждении уголовного дела в отношении еще четырех должностных лиц авианосца (старшего помощника командира капитана 2 ранга А.Доценко, дежурного по кораблю капитана 2 ранга В.Никитина, помощника командира капитан-лейтенанта В.Донченко и дежурного по карцеру мичмана С. Федосова) за нарушение правил внутренней службы, халатность и неисполнение приказа, повлекшие тяжкие последствия. О результатах мы читателей проинформируем. Публикацию подготовил В.ЛИТОВКИН, «Известия».