Лишние в Чечне, лишние в России
Железнодорожный вокзал Минеральных Вод переполнен. Но не разгар курортного сезона тому причиной: основной контингент толпящихся в очередях, поочередно отдыхающих на креслах залов ожидания и на привокзальных скамейках - беженцы из Грозного. Крупный транспортный узел на юге России стал основным распределительным пунктом для спешно покидающего чеченскую столицу русскоязычного населения.
— Это вранье, что приказ командующего российскими войсками в Чечне появился неожиданно, - говорит одна из беженок -Светлана Шумилова. - Штурм города с помощью авиации начали планировать за несколько дней до приказа. Мы жили в микрорайоне рядом с военной базой Ханкала и о готовящемся кошмаре узнали заранее от работающей там женщины. «То будет надолго?» — спросили ее. «Навсегда», — был ответ. Времени на размышление не оставалось. К бегству подталкивали ежедневная пальба со стороны Ханкалы из тяжелых орудий, разбитая осколками мебель в квартире, брошенные без медицинской помощи раненые соседи, отсутствие в доме электричества и воды. Прихватили с собой зимние вещи и направились 19 августа с мамой на Старую Сунжу. А уже в Урус-Мартане узнали про приказ насчет 48 часов. Нашему примеру последовало большинство жителей дома. Из 20 квартир подъезда жильцы остались только в четырех. Но еще три семьи тоже собирались бежать.
Основная часть нынешних грозненских скитальцев, как выяснилось из моего вопроса, не покидала своих домов во время первого штурма города — зимой 1994— 1995 гт. В их числе и супруги-пенсионеры Левкины, проживающие в микрорайоне Новой Катаямы.
- У нас там частная застройка. Никаких военных объектов, — рассказывает Мария Александровна. — Прошлый год мы в своем домике кое-как пережили, серьезных обстрелов не было. А в этот раз появились боевики. Попугали нас, направляя автоматы: «Вы - за Ичкерию?-. А в ночь на 20-е по микрорайону начала бить авиация. Мы с мужем пережидали бомбежки в подвале. А когда перед рассветом выбрались наверх, увидели: дом без оконных рам и времянка с дырой в потолке. Муж служил в армии семь лет, он меня успокаивал: мол, наш объект обстреляли, теперь больше сюда палить не станут. Но только зашли в дом, как начали рваться артиллерийские снаряды. А тут прибегает соседка и говорит про 48 часов. Впопыхах схватила старый халат вместо нового, старый же мужнин костюм, насыпала курам полмешка зерна, выпустила собаку и кошек. Хотела замкнуть дом, но муж рассоветовал: все равно выломают. С тем и ушли в толпе беженцев на окраину города. Дотуда - километров 20 от нас. Насмотрелись ужасов по пути: многие дома разрушены, а обстрелы продолжаются. Получается, что и 48-то часов нам не дали.
Про двое суток на бегство узнавали кто откуда. У кого-то сохранился приемник на батарейках. А вот Асю Аветисян из микрорайона Бороновка предупредили 19-го вечером о грядущем штурме боевики. Сердечница, она с дочерью шла пешком до Старой Сунжи пять часов. По рассказам беженцев, боевики демонстрировали высокую осведомленность не только о сроках эвакуации. По свидетельству Ирины Крамаровой, дудаевцы покинули их район Катаямы около часу ночи 20 августа, а через 20 минут после их ухода сюда нагрянула авиация, лишив многих жителей крыши над головой. В том числе и семью Крамаровой, проживавшей здесь, на Ярославской, 39, после потери своего дома во время зимнего штурма Гоозного. Беженец Ян Карасиков считает, что боевики умело провоцировали разрушительные действия федералов в жилых кварталах партией автоматных очередей, после чего безнаказанно перебегали в другое место.
Исход из Грозного в обозначенные 48 часов был организован из рук вон плохо и не шел ни в какое сравнение с эвакуацией во время зимней кампании в начале войны. Тогда, говорит Евдокия Васькова, были крытые военные машины, бесплатно, под охраной военных вертолетов, доставлявшие беженцев в пункты приема в соседних республиках. Теперь добирались кто как мог. Если бескорыстный чеченец довез Светлану Шелину и других беженцев на своем самосвале от Г розного до Наурской, не взяв ни копейки, то некоторые частники охотно зарабатывали на несчастье людей.
— Мы с мужем добирались до Моздока на пяти транспортах, — рассказывает Надежда Ревазова, — один из водителей, высадивший нас на полдороге, так и сказал нам: «Двигатель перегрелся, потому что вы заплатили всего по 10 тысяч».
— Мы приехали в Минводы 20 августа в 3 часа дня, но миграционная служба уже не работала, — возмущается Галина Чернявская, — пришлось записываться в очередь на утро и коротать ночь на вокзале. Нас здесь никто не ждал, а сегодня, отстояв несколько часов в очереди, чтобы получить направление в кассу за бесплатным железнодорожным билетом, узнала, что билетов на Урал нет. Материальной помощи нам здесь не дают.
Не ждали беженцев, судя по их рассказам, и в других местах. Миграционный пункт в Моздоке тоже закрылся рано. А на Нальчик из осетинского Беслана, по свидетельству Светланы Шумиловой, автобусы просто не пускали, ссылаясь на наличие там грозненцев из прежних потоков.
Все это разительно отличается от того, как встречали людей из чеченского пекла полтора года назад.
- Во Владикавказе нас сразу же по приезде накормили пышками, напоили компотом, каждого быстро обслужили, выдав билет на дорогу, — рассказывает Евдокия Васькова. — А мне, как больной, приставили в помощь мужчину, который посадил меня в поезд. Ничего подобного сейчас нет.
Иные порядки царили тогда и в Минводах.
- Тогда здесь не было никакой очереди, — вспоминает Ян Карасиков, - потому что нас обслуживали в помещении ресторана 6 сотрудников миграционной службы — вдвое больше, чем сейчас. Над ними был старший, который оперативно разбирался в конфликтных ситуациях. Каждому вошедшему там предлагали стул, а сейчас мне, больному человеку, предлагают, в сущности, одно - сражаться за место у окошка чиновника.
У трех окошек и в самом деле столпотворение. Люди записывают на ладошках свои номера: 290, 455... Кто-то перепутал счет, и в списке появились уже четырехзначные цифры, наводя ужас на толпу. Давка, ссоры, неразбериха. У людей масса вопросов, которые некому задать: «Можно ли получить свою пенсию в Краснодарском крае и уже оттуда ехать бесплатно в пункт временного пребывания?», «Полагается ли еще один талон на питание тому, кто остался без билета на поезд?», «Что делать, если под бомбежкой в Грозном остался паспорт?».
Среди толпящихся в очереди старик Нажмудин Межидов с восьмью осколочными ранениями. Он рассказывает, что был в вокзальном медпункте, но там нет даже бинта для перевязки.
Неужели беженцы — столь большая неожиданность для местной миграционной службы?
— Наш пост миграционного контроля открылся на вокзале 14 августа, - объясняет зам. начальника поста Владимир Гнетеев. — Мы принимали в день по 60—80 человек и закрывались до 5 вечера потому, что успевали обслужить всех раньше. А сегодня, 21 августа, в зале около 500 человек. Из Ищерской сообщили, что вечером прибудет электричка с еще полутысячей беженцев.
Ультиматум грозненских генералов обрушился на минераловодских миграционников как гром среди ясного неба. Подготовили для приема беженцев два дополнительных окошка, приняли решение о работе в две смены, договорились о выделении вагона под ночлег старикам и инвалидам, о бесплатном размещении женщин с детьми в комнате матери и ребенка, о пяти дополнительных вагонах к поездам на наиболее напряженном московском направлении. Все это меньше по сравнению с тем. что выделялось зимой 1994-1995 годов, когда только вагонов для ночлега выставлялось 10. а ежесуточный наплыв беженцев сейчас в полтора-два раза больше прошлогоднего.
— Мы же нигде не нужны, — комментирует беженка Галина На-деева, — ни в Чечне, ни в России.
В толпе немало таких, кто покинул Грозный навсегда, что прежде наблюдалось крайне редко. Весь багаж сестер Кривопуст из насовсем оставленного дома уместился на складном велосипеде.
— Сейчас уже разговор о вещах там не идет, — сказала Галина, — только о жизни. В наш дом после нашего ухода попал снаряд. Так что и возвращаться некуда.
Проживши в Грозном 70 лет, Виктор Флемин тоже простился с городом навсегда и готов получить проездной билет куда дадут.
— Чеченцев сильно обозлили, когда бомбили их села, — говорит он. — У них растет неприязнь к русским. И это можно понять. Нельзя понять другое: почему наше российское правительство тратит миллиарды на восстановление железнодорожного вокзала в Грозном, другие объекты, которые затем снова взлетают на воздух? Почему оно не додумается отдать эти деньги выезжающим из Чечни людям, чтобы они обустроились на новом месте?