На краю возможного писал, жил и был Борис Можаев
Что же это за время такое настало?
Время смены поколений? Перестроечное не только вообще, но и в смысле физиологическом и генетическом — одни приходят, другие — уходят… Невольно приходят эти мысли, когда одна за другой объявляются потери — Иосиф Бродский, Олег Волков, Юрий Левитанский, Лидия Чуковская, Александр Панков…
Борис Можаев был писателем милостью Божьей — его «Живой», его «Мужики и бабы» вошли в фонд советской литературы — серьезной, гуманной, созданной не на день-два, но на долгие времена.
Можаев был человеком ярким, неординарным, а также и непредсказуемым — если он брал слово на писательском собрании, никогда нельзя было догадаться — как и о чем он скажет.
Логика не была у него на первом месте, она была, но проистекала из интуиций и эмоций, из неординарного характера этого человека.
А в характере этом отсутствовали как раз те черты, которые окружающая действительность, вся тогдашняя система старались в человеке изничтожить, на худой конец приглушить до возможного минимума.
По отношению к Можаеву это не удавалось, так и не удалось, он начисто был лишен не только политической, но и едва ли не всякой другой дипломатичности, никогда не стремился к каким-то официально-писательским постам, не говоря уже о постах, должностях и регалиях не писательских.
Этой своей недипломатичностью он приводил в смущение всяческое партийное и пропартийное начальство: посадить вроде бы не за что, и вот приходится выслушивать. Мало того, что выслушивать — уступать.
И все его произведения вот так и выходили в свет — по краю уступок, по краю легитимности, по самому краю возможно допустимого, с точки зрения «государственной».
Было у Можаева и еще одно свойство: при своем-то индивидуализме, при том, что он никогда ни к каким группам и даже тусовкам не примыкал, всегда сам по себе, он, тем не менее, неизменно оказывался рядом, в одной упряжке с теми, кому было особенно трудно, кто был преследуем, кто был «на счету».
Было трудно, ох как трудно Солженицыну. И Можаев был рядом с ним.
Было трудно Твардовскому, и во времена наиболее для него и для «Нового мира» неблагоприятные Можаев был не только автором журнала, но и человеком, близким всей редакции.
Было трудно Юрию Любимову, и Можаев являлся в Театр на Таганке со своим «Пушкиным».
Нет человека, который всегда и со всеми был на «ты».
Его «ты» никогда и ни при каких обстоятельствах не носило оттенка пренебрежительного, тем более начальственного, сверху вниз, но было местоимением подлинного равенства, в котором он пребывал едва ли не со всеми, кто встречался ему на его жизненном пути.
Нет человека, умер характер, личность умерла.