Уход верного Андрея: почему и что дальше?
Станислав КОНДРАШОВ, «Известия»
Итак, в рождественский сезон Мира на Земле и благоволения в человецех в России подал в отставку государственный куратор по части мира, министр иностранных дел Андрей Козырев.
Его отставка более чем назрела. Она перезрела с октября прошлого года, когда Борис Ельцин публично возвестил о ее неминуемости и, не приводя приговора в исполнение, предельно дезорганизовал работу внешнеполитического ведомства. И у Козырева, как легко догадаться, голова с тех пор болела не о российской дипломатии, а о собственном трудоустройстве, он готовил мурманский запасной аэродром депутата Госдумы, втайне надеясь, что президент сменит гнев на милость и оставит верного послушного соратника на высоком посту.
Сейчас, когда неизбежное свершилось, стоит перенести внимание с того, как это произошло, на то — почему. Хотя вопрос был предрешен до парламентских выборов, их результаты подкрепили намерение президента расстаться со старейшим (по министерскому стажу) членом своей команды на пути к июню 1996 года. Верный Андрей стал пассивом со всех сторон: непопулярный в народе, на дух не принимаемый ни в старой, ни тем более в новой Думе, подвергаемый критике со стороны практически всего российского внешнеполитического истеблишмента и в довершение всего потерявший полезность для своих западных коллег по причине отсутствия авторитета в России. С таким сподвижником избирательских голосов никак не прибавить, а это теперь для Ельцина главный счет.
Можно посочувствовать человеку, головокружительно взлетевшему на самую вершину дипломатической пирамиды и вдруг в сорок с небольшим лет оказавшемуся перед обрывом своего профессионального поприща. Можно взглянуть на случившееся пошире и пожестче — и увидеть (совсем не вдруг!) неотвратимый ход тяжелых жерновов истории, которые молодой министр поначалу принимал за подобие воздушных шариков.
У заката Козырева есть два измерения. Одно, тактическое, связано с Чечней. Чтобы поддержать бездарную войну и свое положение в окружении Ельцина, он вышел год с небольшим назад из думской фракции «Выбор России», оказавшись после этого в полнейшей общественно-политической изоляции. На Западе, поддержка которого всегда была главным козырем Козырева, он тоже изрядно скомпрометировал себя в связи с Чечней. Единственной опорой министра осталась благосклонность президента, и он, можно сказать, заискивающе добивался ее, акцентируя, что внешняя политика в России — президентская (почему не национальная, не государственная?). Но и в близком кругу ельцинских «силовиков» интеллигент-либерал уже не числился своим, особенно после того, как поведал Сергею Ковалеву, что с Чечней «мы вляпались», а тот публично огласил его доверительные признания.
Другой, первоначальный просчет Козырева был более крупным, стратегическим. Он проистекал из смены эпох (советской на российскую), международного статуса государства и, разумеется, команды в Кремле, а также на седьмом этаже мидовского небоскреба на Смоленской-Сенной площади. Были романтические иллюзии в отношении Запада и желание покрепче ухватиться за власть, заручившись поддержкой - прежде всего США - против внутренних оппонентов, «краснокоричневых». В экстазе слияния были забыты на первых порах и фактор силы, и принцип самостоятельности, и понятие национального, государственного интереса — этой основы всякой серьезной дипломатии, всякой государственности. А забывших рано или поздно настигают те самые мстительные, хотя и медленно вращающиеся жернова истории.
Теперь все согласны, что козыревская линия была в первые российские годы слишком проамериканской и слишком идеологизированной.
Когда рушили СССР и брали власть в Москве, вся внешнеполитическая концепция сводилась к тому, чтобы доказать США и всему Западу: с Ельциным им будет еще лучше, чем с Горбачевым. Если при Горбачеве внешнюю политику деидеологизировали, чтобы уйти от противостояния с Вашингтоном, то при раннем Ельцине ее заново, но с другим знаком идеологизировали, чтобы продемонстрировать Джорджу Бушу, что у России, младшего партнера США, не может быть никаких позиций и интересов, отличных от американских (или западноевропейских). В этом, между прочим, один из источников развития югославского кризиса в его крайней, боснийской форме.
Опытнейший наш дипломат гигантскую ошибку эпохи Горбачева видит в том, что ценой согласия на объединение Германии Москва не назначила новую систему коллективной безопасности в Европе. Тогда эту цену и Вашингтон, и Бонн готовы были бы заплатить. Усугубляя линию «бесплатной» сдачи позиций при Козыреве - и Ельцине, — проглядели, как за обвалом в Восточной Европе маячит НАТО, готовящаяся расшириться до границ России.
К тому же не сразу почувствовали, что приоритетом номер один на долгие годы становится постсоветское пространство, и в Киев или Алма-Ату надо наведываться чаще, чем в Вашингтон. Хотя основную вину за это промедление было бы несправедливо возлагать на ведомство, которое покидает Козырев.
Его уход как бы подводит неутешительный внешнеполитический итог первому этапу новой эпохи. Впрочем, не кончится ли первый этап позднее, с уходом Ельцина в июне? Не продлится ли он в случае его переизбрания?
Кого бы президент ни назначил новым министром иностранных дел, внешняя политика до июня будет носить временный, агитационный характер, подчиненный предвыборной игре.
Упущенный шанс министра Козырева
Карьера Андрея Козырева завершилась. Хотя, казалось бы, депутатский мандат открывает перед бывшим министром широкое поле деятельности. Но это лишь на первый взгляд. Суровая правда состоит в том, что Андрей Владимирович Козырев сегодня никому не нужен: ни коммунистам, ни «патриотам», ни демократам, ни «партии власти».
Для ветерана предпенсионного возраста подобный финал карьеры едва ли стал бы трагедией. Но 44-летнему и к тому же очень честолюбивому человеку будет гораздо тяжелее перенести политическое небытие.
Судьба дала Козыреву уникальный шанс. Мог ли кто предположить шесть лет назад, что скромный начальник Управления международных организаций МИД СССР с тихим голосом и застенчивыми манерами взлетит на столь головокружительную высоту, возглавив в одночасье внешнеполитическое ведомство великой державы?
Возвышение Козырева произошло в значительной степени случайно. Укрепляя в 1990 году российский МИД в надежде сделать из него противовес советскому, Борис Ельцин попытался привлечь к руководству министерством кого-либо из известных дипломатов. Но одни видные деятели союзного МИД ответили отказом, кандидатуры других Ельцин отверг. Выбор в итоге остановился на Андрее Козыреве, и он под скептические улыбки бывших коллег переехал из просторного кабинета на Смоленской площади в скромное здание российского МИД. После распада Советского Союза Борис Ельцин оказался перед нелегким выбором: кому доверить руководство объединенным Министерством иностранных дел — безвестному, но преданному главе МИД России или одному из увенчанных лаврами дипломатов советской школы, в лояльности которых у президента были серьезные сомнения.
После некоторых колебаний Ельцин принял решение — в январе 1992 года Козырев въехал в кабинет Эдуарда Шеварднадзе.
Первые два года работы Андрея Владимировича на новом посту были венцом его дипломатической карьеры. Несмотря на ненависть хасбулатовского Верховного Совета и Съезда народных депутатов, а возможно, именно благодаря ей, Козырев стал любимцем демократических средств массовой информации. В мире его считали символом новой российской дипломатии, подразумевавшей отказ от конфронтации с Западом, ставку на мирное решение конфликтов в СНГ и принципиальное неприятие диктаторских режимов, даже тех, которые были друзьями и клиентами Советского Союза.
Но уже тогда стало проявляться одно из основных качеств министра, ставшее впоследствии роковым, — чрезвычайная мягкость и уступчивость, неумение сказать «нет» никому, а в особенности президенту, перед которым Козырев всегда выглядел робким, заискивающим учеником. Однако министр не умел проявлять твердости и в те моменты, когда на карте стояла честь самого Бориса Николаевича. В апреле 1992 года во время официального обеда в азербайджанском городе Гянджа один из местных руководителей позволил себе столь грубые выражения в адрес Ельцина, что сопровождавшие министра дипломаты и оказавшиеся за тем же столом журналисты отложили в сторону приборы, готовясь в следующую секунду подняться и покинуть зал вслед за главой делегации. Но Козырев продолжал невозмутимо сидеть и слушать оскорбления...
Весной 1993 года министр неожиданно прервал турне по пяти азиатским государствам, от которых зависело урегулирование таджикского конфликта. Побывав в Тегеране, Исламабаде и Душанбе, Козырев так и не долетел до Ташкента и Ашхабада. Причиной стал звонок Ельцина, требовавшего срочного возвращения министра в Москву для присутствия на ежегодной встрече президента с послами. Козырев не нашел в себе сил возразить Ельцину, убедить его, что нет никакого смысла срывать турне ради второстепенного протокольного мероприятия и что не стоит оскорблять президентов Каримова и Ниязова, подготовившихся к встрече российской делегации.
Переломным моментом в карьере Козырева стал декабрь 1993 года, когда после победы Жириновского на выборах президент потребовал проводить более «патриотическую» внешнюю политику. Козырев стал безропотным исполнителем воли Кремля. Саддам Хусейн, которого год назад шеф российской дипломатии называл «международной шпаной», превратился в «мудрого государственного деятеля». Радована Караджича и Ратко Младича, еще вчера числившихся военными преступниками, стали представлять чуть ли не как невинных жертв западной агрессии. В отношениях со странами СНГ Козырев тоже освоил новый язык, грозя применением силы для защиты русскоязычного населения — как правило, вовсе не к месту.
Послушно озвучивая чужой текст и чужие идеи, министр приучил относиться к себе как к фигуре второстепенной, с которой можно особо не считаться, от которой по большому счету ничего не зависит. Продлив на два года пребывание в министерском кресле, Андрей Владимирович, скорее всего, поставил крест на будущей политической карьере. С декабря 1993-го по январь 1996-го он выглядел столь неубедительно, так часто вызывал сочувствие и сострадание, что в итоге утратил уважение и своих противников из «коммуно-патриотического» лагеря, и бывших друзей-демократов, и коллег по президентскому окружению.
За годы, проведенные во главе МИД, Козырев так и не сумел стать самостоятельным политиком. В этом смысле Козырев был полной противоположностью своего предшественника на Смоленской площади Эдуарда Шеварднадзе. В критические моменты тот умел повышать голос на Горбачева и навязывать ему свою точку зрения. В августе 1990 года, когда стало известно о нападении Ирака на Кувейт, Горбачев не хотел однозначно осудить агрессию и вместе с Западом выступить против Саддама Хусейна. Лишь благодаря твердости Шеварднадзе, пригрозившего скандалом и отставкой, Москва заняла тогда достойную позицию и не оказалась в международной изоляции.
В карьере Козырева не было ни одного подобного случая. Даже понимая, что президент совершает ошибку, он не решался заявить об этом вслух.
Политик должен уметь вовремя и достойно уйти в отставку. За последние два года судьба несколько раз предоставляла Козыреву такую возможность. Ни одной из них он не воспользовался. Даже в октябре прошлого года, когда Ельцин публично унизил его, министр, словно ожидая какого-то чуда, продолжал судорожно цепляться за свое кресло. Мучительная агония, растянувшаяся на два с половиной месяца, стала печальным финалом столь многообещающе начинавшейся карьеры первого министра иностранных дел постсоветской России.