Капитан 3 ранга Бакшанский и его бог продолжают борьбу
Военная прокуратура Северного флота продолжает предварительное следствие по делу капитана 3 ранга Олега Бакшанского, которого обвиняет в хищении урановых стержней от ядерных реакторов атомных подводных лодок. Офицер нашел эти стержни во время прочесывания сопок и вдруг оказался под подозрением в их воровстве. После публикации материала об этом в «Известиях» (№ 150, 9 августа с.г.) в судьбе опального, глубоко верующего военного моряка произошло много событий. Для капитана 3 ранга и его семьи, к сожалению, не очень приятных.
«Раскулачивание» по-североморски
Арестовывать домашнее имущество в квартиру к Бакшанским пришли после статьи в «Известиях». Решение об этом прокуратура Северного флота приняла еще 7 июля, как раз на день рождения офицера, а дала ему ход, поручила вьи полнятъ неприятную процедуру милиции Западной Лицы в конце августа. Как будто раздумывала: делать это или нет? Мама Олега, Елена Федоровна, говорит с горечью: «Газеты в Североморск идут долго, читаются, когда это касается каких-либо начальников, тем более военных юристов, основательно, с ручкой и карандашом, реагировать-то им как-то надо. Они и отреагировали.»
Прокурор, зайдя в квартиру, заявил Бакшанским: «Предъявите ценности, нажитые преступной деятельностью».
«Преступной деятельностью» за двадцать лет безупречной службы капитан 3 ранга нажил много: например, развалюху диван-кровать. «Они приехали в Заполярье, в Западную Лицу,— рассказывала мне Елена Федоровна,— с детишками на руках и с одними чемоданами. Купили по случаю диван — сослуживец Олега переводился на другой флот — и еще описали у семьи офицера трехстворчатый платяной шкаф и пианино, также бывшее в употреблении. Название его давно вытерлось, само оно — черное, обшарпанное от многочисленных переездов, передняя доска вываливается, того и гляди, зашибет. Его Олег с женой Олей купили дочке год назад перед последним отпуском у соседей за 300 тысяч. Восьмилетняя Вика очень способна: поет хорошо, слух есть, начала учиться музыке.
Она увидела, что инструмент заносят в опись, затряслась от слез: «Мамочка, почему у меня отбирают пианино? Что я им плохого сделала?» Потом арестовали: телевизор цветной «Рекорд» с сенсорным переключателем программ, радиолу и южнокорейский магнитофон-двухкассетник, швейную машинку, одеяла, простыни, подушки, полотенце махровое... Сорок один пункт в том милицейском протоколе. Стоимость всего «нажитого преступным путем» добра на офицерскую семью из четырех человек по нынешним ценам аж в целых 3 миллиона 371 тысячу рублей.
Мать капитана 3 ранга Бакшанского, юрист по профессии, говорила мне:
- В Североморской прокуратуре прекрасно знали, что урановые стержни никто не продавал: их ведь нашли, Олег им их нашел,— и все равно арестовали вещи сына как «преступно нажитые». Что это, как не издевательство над личностью? Что, как не желание унизить человека, заставить признаться в том, чего он не совершал?
В Севастополе Бакшанский был начальником отдела, где хранились золото и платина. Не пропало и грамма. Года полтора назад вместе с двумя матросами он вез из Астрахани в Западную Лицу краски и лак для всей дивизии. «Добрые люди» его предупредили: груз — специфический, может разлиться в дороге, бутылки с лаком разбиться. Естественную убыль при транспортировке списывают за милую душу. Олег довез до склада все.
На вопросы: «Тебе не нужно красить полы?» — отвечал: «Чужое счастья не приносит».
Сорок суток среди убийц и психов
В психиатрическом отделении Мурманского госпиталя окончательный диагноз подследственному капитану 3 ранга Бакшанскому поставить не решились. Мнения у врачей разошлись: то ли параноидальный синдром у больного, то ли шизофрения, то ли еще что-то. Требовалось заключение самой высшей в таком случае медицинской инстанции — судебно-психиатрической экспертизы из Института Сербского. В конце сентября попутным бортом из Североморска Олега в сопровождении офицера прокуратуры повезли в Москву.
«Места в 5-м, нестражном (неохраняемом милицией.— В.Л.) отделении для меня не нашлось, — говорил мне офицер.— Оно вопреки предварительной договоренности почему-то оказалось занятым, но я не возражал, чтобы на время меня поместили во 2—е, стражное отделение, где в основном содержат убийц, самоубийц, грабителей. Я много общался с ними, пытался открыть им Господа в их заблудших душах.»
Он познакомился там с «человеком с сокрушенным сердцем», который в пьяной драке убил табуреткой своего соседа. С молодым парнем, с виду интеллигентным, тихим, который, находясь в глубоком запое, зарезал лившего с ним отца...
«Многие там, в стражном отделении,— говорил мне Бакшанский,— покаялись, приняли Господа нашего, Христа,— вольные нянечки, медсестры, даже врачи. Бог каждому нужен.»
В стражном, где он пробыл около трех недель, и нестражном отделении Института Сербского Олега Бакшанского не кормили никакими таблетками, ему не делали уколов, ни от чего не лечили. «Меня предупреждали в Лице,— говорит он.— Ты там никакую пищу не принимай, питайся только передачами, а то тебя быстро в шизика превратят, оглянуться не успеешь.» Но передачи ему носить было некому, не на что да и ни к чему.
«Относились ко мне в институте прекрасно», — вспоминает капитан 3 ранга. Конечно, тщательно обследовали, только рентген головы делали несколько раз, томографами проверяли, исследовали другими приборами, провели через дюжину самых разных специалистов. И везде было самое доброе, участливое и уважительное отношение.
«Я сидел в кресле, обвешанный присосками, проводами, облепленный какими-то приборами,— говорил он мне,— на экране томографа высвечивались участки моего мозга, а я боялся пошевелиться и только молил про себя Господа: Боже милостивый, не дай врачам повода усомниться в моем разуме и здравой памяти хотя бы на каплю».
Доктора Института Сербского постоянно расспрашивали Олега, были ли у него какие-либо травмы головы, сотрясение мозга, другие подобные шоковые ситуации. Он неизменно отвечал им: «Нет». Спрашивали они об этом и у его матери — Елены Федоровны.
Она говорила мне потом: «Конечно, я могла бы вспомнить десятки подобных случаев. Кто из детей не бегал, не лазил по деревьям, не падал с них, не разбивал коленок и головы. Олег — не исключение. Но не могла я сказать подобного врачам. Сын меня бы никогда не простил. Это прокуратура его засунула в психушку, чтобы, вдруг получив на руки документ о его душевной болезни, иметь повод на законном основании закрыть дело, выйти из неприятной для себя ситуации. А Олегу это не нужно. Он ни в чем не виновен».
Заведующий клиническим отделением института, профессор Федор Кондратьев, который наблюдал Олега Бакшанского, с большим уважением и сочувствием относится к офицеру. Он много беседовал с капитаном 3 ранга, в том числе и на религиозные темы. Федор Викторович тоже не верит в виновность офицера, в его способность что-нибудь украсть, тем более ядерное топливо для атомного реактора подводной лодки. «Для такого глубоко религиозного человека, как Бакшанский, — это невозможный поступок»,— заявил профессор психиатрии в разговоре с корреспондентом «Известий».
«Я даже предложил Бакшанскому выступить, рассказать свою историю на семинаре слушателей академии МВД и группы следователей из московских прокуратур, — рассказывал мне профессор. — Потом прокомментировал его сообщение, говорил юристам о том, как важно им сегодня в своей работе воспринимать религиозные переживания и высказывания людей именно как религиозные, и никак иначе. Что божественное озарение, а точнее, прозрение, которое возникло у капитана 3 ранга, когда он искал урановые стержни, вполне возможно. Оно известно науке и часто имеет под собой не галлюцинации, а глубокий психологический и эмоциональный всплеск, который способны вызвать у себя не только экстрасенсы, но и другие очень чувствительные и верующие люди...»
Олег Бакшанский с радостью сказал мне, что врачи института Сербского признали его абсолютно здоровым.
Правда, профессор Кондратьев, как и главный судпсихэксперт Минобороны России полковник Леонид Пустовалов, ссылаясь на требования Уголовного кодекса, отказались подтвердить или опровергнуть его слова, а также сообщить «Известиям» официальные выводы о психическом здоровье капитана 3 ранга Бакшанского, которые записаны в акте судебно-психиатрической экспертизы при институте Сербского. «Правом на эту информацию обладает только военная прокуратура, — было сказано мне,— обращайтесь туда.»
Потерпевшие не верят в искренность военных юристов
Капитан 3 ранга Бакшанский и его мама не верят в справедливое и честное расследование уголовного дела офицера в военной прокуратуре.
«Старший следователь Яранцев,— говорила мне Елена Федоровна, — буквально ненавидит Олега и всю нашу семью. Каждая наша жалоба на необъективное ведение следствия в Генеральную прокуратуру или в Главную военную для него как красная тряпка на быка. «В день, когда сына выпустили из тюрьмы под подписку о невыезде,— рассказывает она,— я была в прокуратуре. Зампрокурора подполковник Дурнев при Яранцеве сообщил мне об этом. Я помчалась за сто пятьдесят километров в Западную Лицу, увидеться с Олегом. Мы с Олей три дня подряд выходили к каждому автобусу из Мурманска, - а его все нет. «В чем дело? Куда он мог пропасть?» — мучались мы. А Олега, оказывается, из тюрьмы под конвоем сразу отправили в госпиталь. И меня об этом даже не предупредили.»
Она считает, что следователь Яранцев мстит им за то, что они жалуются на него, что пытаются опрокинуть все шаткие доказательства вины Олега. « Разве я не мать? - возмущается Елена Федоровна.— Разве мой сын убийца или закоренелый грабитель, бандит с большой дороги, чтобы С КИМ и со мной так обращаться?!»
Бакшанская приехала в Мурманск, Североморск, Западную Лицу из Киева на свою пенсию и страшные долги, в которые влезла, чтобы помочь сыну. Все это — украинские купоны, которых в Заполярье не обменять, не реализовать,— там они просто бумажки. А каждая поездка из одного гарнизона в другой, возвращение назад стоят не меньше 5—10 тысяч рублей. Где их взять? Но проблемы матери подследственного офицера военную прокуратуру Северного флота мало интересовали.
Не менее казенно реагировали на жалобы капитана 3 ранга и его близких и в Главной военной прокуратуре в Москве.
Старший военный прокурор Главного управления по надзору за исполнением законов в вооруженных силах полковник юстиции Борис Филимонов сообщил Бакшанскому, перепутав в письме его инициалы - вместо О.Е. (Олег Евгеньевич.— ВЛ.) написал О.В.— и сделав кучу других грамматических ошибок — «что в деле имеется достаточно доказательств Вашей причастности к хищению сборок СТВС, содержащих урановое топливо, совместно с военнослужащими Никоновым, Поповым и Антоновым. Последние показали на вас, как на соучастника хищения.»
Готовя ответ офицеру, московский прокурор получал информацию о деле Бакшанского по телефону из прокуратуры Североморска, и даже не знал, что Антонов (об этом мы сообщали в «Известиях» от 9 августа.- В.Л.) так и не смог опознать Бакшанского на следственном эксперименте, проведенном в Мурманском СИЗО и, более того, даже указал при этом на постороннего человека. Утверждать после этого, что «следствие по делу ведется в соответствии с законом, нарушений Ваших прав при этом не допускается», было с его стороны по меньшей мере не серьезно.
Мать уповает на адвоката, сын — на Бога
Главная военная прокуратура впрямую никак не отреагировала на августовскую публикацию «Известий» об уголовном деле капитана 3 ранга Бакшанского, несправедливо обвиненного подведомственной ей инстанцией в хищении уранового топлива.
По сведениям, которыми обладает редакция, там заготовили для нас два варианта ответов на этот материал, но ни одного не отправили. Восемь томов уголовного дела Бакшанского доставлены из Североморска в Москву, их сейчас изучают в Главном управлении по надзору за исполнением законов в вооруженных силах. Своими выводами и впечатлениями они, как и сотрудники прокуратуры Северного флота, традиционно ссылаясь на тайну следствия, с редакцией не делятся. Только намекают, что история непростая, окончательную точку в ней может поставить суд и только суд, хотя нельзя исключить и такого варианта, что до него она не дойдет.
А капитан 3 ранга Бакшанский после выписки из Института имени Сербского три недели прождал в Зеленограде, у родственников, пока за ним прилетит или приедет сопровождающий, а может, захватит в обратный путь, в Североморск, попутный флотский самолет. Не дождался. Они с матерью решили ехать назад сами, за собственные деньги.
Компенсировать офицеру сумму в сто с лишним тысяч на дорогу от Москвы до Мурманска и дальше, до гарнизона Западная Лица, флотская прокуратура отказывается. Она не заставляла его возвращаться самостоятельно и к тому же у нее нет денег. «Бог им судья»,- сказал Олег.
Командир капитана 3 ранга Бакшанского капитан 1 ранга Валерий Ребиков, хотя ему и нагорело от начальства за откровенность с корреспондентом «Известий», когда тот приезжал в Западную Лицу, по-прежнему верит в невиновность и поддерживает своего подчиненного. Когда Олег уезжал в Москву, в Институт Сербского, Валерий Михайлович написал рапорт на имя командующего флотилии, выбил для семьи Олега две месячные получки, в том числе и на то время, когда Бакшанский будет в столице. Для флота, где денежное содержание офицеры получают с опозданием на несколько месяцев, это поступок, достойный уважения.
Бахшанский по-прежнему отказывается от адвоката. «Я уверен в своей правоте и невиновности,- утверждает капитан 3 ранга,— и Господь вразумит меня, что сказать на суде». Но на адвокате настаивает Елена Федоровна.
Она собирает на него деньги. Сняла и продала свои золотые коронки, получилось 14 граммов драгоценного металла. Но и этого мало, и Елена Федоровна продает все, что v нее еще осталось в жизни.
Олег Бакшанский пообещал мне, что не будет в суде протестовать против присутствия адвоката, которого найдет мать. «Она так настрадалась из-за меня,— говорит он,— что я смирюсь перед нею».
Бог и мать — две опоры, которые еще остались у офицера в борьбе за свою опороченную честь.